Интернет-издательство «Контрольный листок»
Суббота, 22.07.2017, 11:36
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 849
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа

Дипломный проект, 2015, № 8
 
Внеклассное чтение
 
Про Ефима Зака
  
© Я.М. Тайц
 

Летнее утро

 

Настало голодное время. Мы давно обменяли на картошку два стула, комод и гардероб с зеркалом. Дома пусто, тоскливо… Я без толку слоняюсь по комнатам. Отец придумал мне обидное прозвище:

- Эй, министр без портфеля! Принеси крапивы!

Обжигая пальцы, я рву злые стебли. Мать варит из них суп. Пробуя и отплёвываясь, она ворчит:

- В художники ему захотелось, в маляры!.. Вот и сиди теперь. А пошёл бы к сапожнику в ученики - по деревням ходил бы, каблуки там, набойки, стельки, я знаю!.. Хлеба приносил бы…

- Или портным! - подхватывает отец. - «Духовный и статский портной». Чем плохо?

Я убегаю к своему учителю, знаменитому живописцу вывесок Ефиму Заку. Его замечательные вывески украшают наши узкие улицы.

Заку тоже приходится туго. Его жена ноет, точь-в-точь как моя мать:

- Люди достают хлеба, люди достают муку, а меня бог наказал! Ну, что ты лежишь, как султан?

Учитель, поджав ноги, сидит на скрипучем топчане, курит махорочную цигарку, вздыхает:

- Никто нам с тобой не закажет хорошей вывески. Никому не нужны плакаты: «Булочные изделия прима», «Сморгонские булочки», «Виленские баранки»., Олифу изжарили, краски сохнут…

- Чтоб ты сам иссох! - не унимается Фейга. - Люди пшено достают! Сапожник Илья, например…

- Ну, я не Илья, - перебил Зак. - Ну, что ты от меня хочешь? Где я тебе возьму работу? Если учреждения сами себе пишут вывески… Чернилами на бумаге!

Он нагибается к коптилке прикурить, громадная его тень закрывает потолок.

- Ничего, Фейгеле, война кончится, ещё какая будет жизнь, ого! Все будем кушать булочные изделия прима и все будем от такие толстые!

Фейга злится:

- Что будет через сто лет, ему интересно! А мне интересно, что будет завтра с детьми… - Она ставит на стол горшок с мутной бурдой. - Иди к столу, султан!.. И ты тоже иди, помощничек!

Зак ест.

- Этот замечательный суп, - говорит он, вытирая рот, - в парижских ресторанах называется «бульон консоме, пшенина за пшениной гоняется с дубиной».

Он снова садится на топчан, курит, обволакивается дымом, думает…

Я ухожу к себе.

Утром прибежала младшая дочка Зака, Евочка.

- Гиршеле, вас папа зовёт! Я тороплюсь к учителю.

Он сидит у окна и рисует на фанерке речку. Она изгибается правильными кольцами. На зелёных берегах стоят кудрявые, точно завитые, берёзки. Вот появилась лодочка. Ещё мазок - розовая тучка. Другой, третий - стайка белых птиц. Скорей всего это лебеди.

А вот аккуратный красный кружок - это солнце. Мягкой кистью Зак во все стороны разбрызгивает весёлые малиновые лучи.

Евочка шепчет:

- Ай, речка! Ай, птички!..

Зак оглядывается:

- Ну, как твоё мнение, помощник?

Мне странно видеть эти горячие, праздничные краски здесь, в убогой, затянутой дымом комнате.

- Учитель, это… это замечательно!

- Конечно, - разводит руками Зак, - здесь нет перспективы, но ничего! Называется: «Лето». Нет, «Летнее утро». Пейзаж! А теперь, Гиршеле, живо, садись делай копии!

- Зачем?

- Надо. Штук пять.

Мы стали делать копии. Зак рисовал, я раскрашивал. Зак рисовал, я раскрашивал. К вечеру уже были готовы пять одинаковых «Летних утр».

Зак выстроил их около печки:

- Пускай подсохнут. Эх, если бы я знал перспективу! Фейга, ты там полегче у печки - ты нам испортишь всю выставку!.. - Он повернулся ко мне. - Завтра придёшь пораньше, слышишь?

- Слышу, учитель.

Я пришёл рано-рано. Из дому я захватил мешок - будто пошёл за крапивой.

Зак уже не спал. Он укладывал в корзину всю нашу выставку:

- Ну, помощник, неси!

- Куда?

- Куда надо!

И вот я с корзиной на плечах покорно шагаю за учителем. Летнее утро занимается над мёртвыми трубами нашего города. На улицах тихо: не поют петухи, не кудахчут куры, не лают собаки.

Куда он меня ведёт? Ей-богу, на базар! Ну конечно, на базар! Вот же каланча, вот пожарная бочка, рундуки, ларьки.

Правда, это уже не тот базар, что раньше. Магазины закрыты. С виноватым видом висят над запертыми дверями знакомые вывески - слишком знакомые! Ведь на каждой в углу подпись: «Художественный салон Е. Зак».

Нет крикливых, краснорожих торговок. Никто не кричит: «Только у нас! Эй, навались, у кого деньги завелись!» Крестьяне из-под полы, озираясь, меняют каравай на пиджак, горсть пшена на зеркало, ведро картошки на граммофон. Одинокая старушка застыла около кучи ржавого хлама.

Зак остановился рядом с ней:

- Тише! Выставка пейзажа открывается… Гирш, выкладывай!

Одно за другим наши «утра» легли в густую грязь Базарной площади. На улице краски засверкали с новой силой.

- В парижских ресторанах, - сказал Зак, - это называется вернисаж…

Я отвернулся. Народ шёл мимо нас, и серая пыль садилась на белые берёзки, голубую речку и малиновое солнце.

Крестьянин в рыжем зипуне подошёл к нам. Он долго разглядывал «выставку».

- Натуральная ручная работа! - сказал Зак. - Только что рама не золотая. Бери, кум!

- Хороши!.. - вздохнул крестьянин. Он оглянулся и тихо спросил - А того… чёботов… у вас нема?

- Чёботов! - усмехнулся Зак. - Ни, чёботов нема. Так без чёботов меньше хлопот, а то ещё мазать, обуваться…

Крестьянин улыбнулся, махнул рукой, отодвинулся. Подошли две молодицы - в кумачовых платках, в полусапожках, с кошёлкой. Зак оживился:

- Купляйте, красотки! Имеете картину всеми красками под названием «Летнее утро».

- А богато просите?

- Ни! С вашей ручки хоть мешок мучки. А что у вас в кошёлке?. - Та ничого! - А например? - Та мерочка бульбы!

- А ну сыпь её сюда, сыпь! - Зак подставил корзинку. - Сыпь, кума, не журись!

Картошка с приятным грохотом покатилась в нашу корзину.

- Самое главное, - сказал Зак, - это почин. Теперь дело пойдёт!

Старушка с хламом сердито щурилась на нас:

- Штоб вас квочка забодала! Штоб вас буря вывернула!..

Зак отшучивался:

- Меньше хмурься, бабуся, дальше побачишь!

…К концу дня мы разделались со всеми нашими «летними утрами». Добыча не влезала в корзинку: пшено, огурцы, картошка, три кочана капусты…

Зак отвалил мне львиную долю. Я помчался домой, прижимая к груди мешок. Отец открыл дверь.

- Ша, - сказал он, - министр без портфеля явился!

Мать сердито спросила:

- Почему крапивы не принёс, бездельник?

Я опустил мешок и грохнул изо всех сил капустой:

- Вот вам крапива!

Я вывалил картошку на пол:

- Вот вам духовный и статский портной!

Стукнул огромным огурцом:

- Вот вам сапожник Гирш!

Хватил другим огурцом:

- Вот вам министр без портфеля!

Отец с матерью кинулись ко мне, к продуктам… О чём-то заговорили, но я их не стал слушать. Я убежал к учителю.

А там - пир на весь мир! Дети сидят за столом, посередине, как султан, возвышается Зак. Он гладит Миреле по голове и неторопливо рассуждает:

- Ничего!.. Война кончится… Все будут сытые, нарядные. И все будут художники с образованием, которые знают перспективу и анатомию…

Фейга кивает головой, поддакивает и то и дело подбегает к печке, где в громадной кастрюле весело вскипает крупная золотистая бульба.

 

Первый помощник

 

В годы гражданской войны Ефим Зак торговал на базаре «лунными ночами» и «малиновыми восходами». Свой товар он выносил обычно в солнечный день. При этом он говорил мне:

- Ты, Гиршеле, мой второй помощник!

- А кто же первый?

- Первый - это солнце. Обыкновенное местечковое солнце, которое светит нам сквозь базарную пыль и дым лачуг. Оно помогает мне подобрать колер, сдать заказ, показать вещь лицом. Краски, Гиршеле, - это же целая химия!

Но вот настал день, когда «первый помощник» светил вовсю, а Зак на базар не вышел. И никто не вышел. Город притаился, все спрятались кто куда, потому что ждали белых. Мы сидели в погребе. Наверху стреляли из винтовок, из пулемётов и даже из пушек. Мама причитала:

- Ой, когда уже перестанут стрелять эти пули!

А папа шептал:

- Только тише, только ещё тише!

Потом стрельба кончилась, где-то заплакала женщина, зазвенело стекло, грянула пьяная песня…

- Пришли! - вздохнул папа. Мама снова запричитала. А я сказал:

- Давайте вылезем! Посмотрим, что за белые!

Мама изо всех сил дёрнула меня за рукав:

- Сиди, сумасшедший! Разве ты не слышишь, что там делается?!

Но не век же тут сидеть, в темноте! Потихоньку мы выбрались из погреба. Горячее солнце ударило в глаза. Я долго щурился, мигал, жмурился, потом, улучив минутку, улизнул к Заду.

На улице было пусто - все ещё прятались. Прижимаясь к заборам, я добрался до Базарной площади. Там хозяйничали белые.

Какие же это белые! Обыкновенные солдаты, грязные, потные, бородатые, в зелёных штанах и рубахах, с погонами. Только на рукаве у каждого разноцветный уголок: полоска белая, полоска синяя, полоска красная. Я знаю, это царский флаг. Царя уже два года нет, а они всё ещё за него.

Одни белые поили из брезентовых вёдер худых лошадей, над которыми клубился пар. Другие прикладами ломали ларьки и рундуки, ковырялись штыками в замках, отдирали двери и ставни. Стук прикладов, ржание лошадей, треск, окрики, грохот стояли над площадью.

Один солдат гнался за курицей. Я сразу узнал её - это была пёстрая несушка Ефима Зака. Она вопила так, как будто её уже резали, и мчалась прямо на меня. Солдат, стуча сапогами, крикнул:

- Держи, коли хочешь жить!

Жить мне хотелось. Я растопырил руки, пригнулся и ухватил бедную курицу за хвост. Она так и затрепыхалась. Солдат проткнул её штыком и понёс. Я опрометью бросился к учителю. Он как ни в чём не бывало сидел у окна и писал «лунную ночь».

- Учитель, белые пришли! Они убили вашу…

- Кого? - вскочил Зак, впиваясь в меня глазами.

- Вашу пёструю куру…

Зак успокоился:

- Фу, как ты меня напугал! Что значит курица, когда убить человека для них тоже не вопрос.

- Кругом стреляют, - сказал я, - а вы себе рисуете…

Зак стал размешивать краску:

- Однажды, Гиршеле, древние римляне захватили греческий городок Сиракузы. А греческий философ Архимедус задумался и не слышал, что кругом идёт бой. Он чертил себе свои фигуры на песочке…

Шум за дверью перебил его.

- Кто там? Фейгеле, ты? - спросил Зак.

Дверь открылась, и в комнату ввалились двое: один с наганом и с шашкой, наверное офицер, другой с винтовкой, наверное простой солдат. Но оба с погонами и с трёхцветными полосками па рукавах: полоска белая, полоска синяя, полоска красная…

Я забился в угол. Тот, который с наганом, сказал:

- Кто тут малярных дел мастер? Хайка, ты?

Зак ответил не сразу:

- Хайка - это женское имя. Меня зовут Ефим Зак, живописец вывесок.

Он поставил свою картину лицом к стене, выпрямился, и солнце скользнуло по его круглому и сейчас бледному лицу.

Офицер достал из военной сумки бумажку и концом нагана расправил её.

- К утру изготовишь плакат. Вот рисунок для образца. - Он стал дулом водить по рисунку. - Это наше трёхцветное знамя. Под ним напишешь воззвание: «Все честные люди, идите сражаться под это славное боевое знамя!» Большими буквами надо, понятно? Живей, малярная душа, принимайся за дело!.. Харченко, - обернулся он к солдату, - неси фанеру.

Солдат втащил четыре листа фанеры. Офицер сказал:

- Большой сделаешь, на все четыре листа. На площади его поставим. Если к сроку не поспеешь, мы из тебя, господин живописец, кишки выпустим и на штык намотаем!.. Правильно я говорю, Харченко?

- Так точно, господин прапорщик! - деловито отозвался солдат.

Они вышли. Я вылез из-за печки. Зак сидел, закрыв лицо руками. Потом он отнял руки и посмотрел в окно на солнце:

- Ну-с, помощники, за работу!

Я шёпотом спросил:

- Учитель, неужели мы будем рисовать этот флаг?

Зак ничего не ответил.

Мы молча разобрали фанеру и разложили её на полу, лист к листу. На одном было написано: «Зода, мило, чернило», и мы узнали в нём стенку одного из базарных ларьков. Потом мы развели в ведре мел и широкими флейцами, нагибаясь к полу, загрунтовали все листы. Я спросил:

- Учитель, а чем кончилось с этим… с философом?

- С Архимедусом? - Зак махнул рукой. - Они его убили, что ты думаешь! Убить человека - это же для них тоже не вопрос.

Он взял линейку, начертил на фанере длинное Древко с острым наконечником и принялся старательно закрашивать его ярко-красным цветом.

- Учитель, неужели вы даёте красное древка под их поганое знамя?

- Помалкивай! - проворчал Зак. - Мастер всегда должен угодить заказчику.

Около древка он нарисовал развевающееся знамя и разделил его на три части. Я не утерпел.

- Я всё-таки не понимаю, почему мы так стараемся?!

Он рассердился:

- Или ты будешь молчать как рыба, или ты уберёшься домой!

Я замолчал. Я уже догадался, почему он так старается. Он просто боится, что его убьют, как того Архимедуса. Учитель между тем закрасил верхнюю полосу на знамени белым. Я взялся было готовить синьку и киноварь. Но Зак забрал у меня горшочек:

- Я сам! Не думай, что ты уже всё умеешь! Вместо обычного ультрамарина он развёл берлинскую лазурь, долго её размешивал и, закрашивая синюю полосу, сказал:

- Я, правда, химических академий не кончал, но мой опыт - это же лучшая академия!

Вот и синяя полоса готова. Зак взялся за красную. Он сделал её чуточку пошире и аккуратно закрасил огненно-яркой киноварью, куда для крепости подбавил краплаку. Плотная краска наглухо закрыла «зоду, мило и чернило». Широкое трёхцветное знамя развевалось теперь па полу мастерской Ефима Зака. Он забрался на стул, посмотрел сверху на работу и, видимо, остался доволен. Потом взялся за шрифт. Жирные и ровные, точно печатные, буквы одна за другой вырастали под его кистью.

- Завтра, - сказал Зак, когда всё было кончено, - почаще бегай на площадь, любуйся нашим знаменем.

Утром я побежал на площадь. Наш плакат уже был прибит к верхушке телеграфного столба и сиял, освещенный горячим июльским солнцем. Нарисованное трёхцветное знамя развевалось над разграбленным городом. Напротив, в синагоге, помещался штаб. Часовые у входа глазели на плакат. Я побежал к Заку:

- Учитель, наше знамя уже на месте.

- А какое оно?

- Вы же сами делали - белое, синее и красное.

- Ладно. После обеда, Гиршеле, ещё сходи. После обеда я снова вышел на площадь, посмотрел на столб - и ужаснулся. Красная полоса сверкала вовсю, ещё сильнее, чем утром. Зато белая и синяя полосы заметно полиняли. Через полминуты я уже был у Зака и, задыхаясь, говорил:

- Учитель… беда! Надо скорей… исправить… а то…

- Тише! - сказал Зак. - Кого исправить?

- Флаг. Он портится. Неправильные краски.

Зак усмехнулся:

- Видно, первый помощник не даром кушает хлеб!.. Успокойся, Гиршеле, а главное - молчи, молчи как рыба.

«Первый помощник» исправно делал своё дело. К вечеру белая и синяя полосы на плакате окончательно выцвели. Я боялся смотреть на столб. И всё-таки меня всё время тянуло на площадь. Но вот наконец настала ночь. Слава богу! Хоть бы она тянулась без конца!

Я плохо спал. За городом стреляли пулемёты красных. Я часто просыпался и всё думал об одном: «Что будет, когда белые заметят перемену на плакате!»

И они заметили. Часовые, которые весь день поневоле пялили глаза на плакат, увидели неладное и доложили начальству.

Утром я, как всегда, направился к Заку. Открывая калитку, я услышал шум в мастерской. Я подкрался к окошку. Тот самый офицер, «заказчик», размахивая револьвером, кричал на Зака:

- Ты что это, малярная душа! Какие краски поставил? К стенке захотел?

Зак посмотрел в окно, заметил меня, отвернулся и сказал:

- Ваше благородие, господин полковник, я извиняюсь, но я же не виноват, что красный цвет - это более прочный цвет!

- Молчать! За ноги повешу! Закрасить сию минуту!.. Харченко, веди!

И они повели моего учителя к Базарной площади. Он шёл медленно, держа в одной руке ведёрко с краской, а в другой - длинную лестницу. По обеим сторонам его шагали белые, точно конвой. Мне было жалко учителя, я хотел его позвать, но не решался и тихонько крался сзади.

На площади была суматоха. К синагоге то и дело подъезжали верховые. Оттуда выносили разные папки, сундуки, ящики и грузили на зелёные повозки. Я взглянул на плакат. От синей и белой полос и следа не осталось. Узкое красное знамя на красном древке темнело над площадью. Зак сказал:

- Ай-я-яй, какой конфуз получился! Какие сейчас делают плохие краски, кто бы мог подумать! Ведь краски - это же целая химия. А откуда мне знать химию, господин полковник?

- Сейчас узнаешь химию! - закричал офицер. - Пошевеливайся!.. Харченко, слетай в штаб, узнай, в чём дело.

Зак долго пристраивал лестницу около столба и стал медленно взбираться по ней, кряхтя на каждой перекладине. Вот он уже наверху. Не спеша он повесил ведёрко на белую, разбитую пулей телеграфную чашечку, окунул в него кисть и стал размешивать краску. Синяя капля упала на землю. Зак посмотрел ей вслед. К офицеру подбежал Харченко, подвёл ему лошадь и что-то сказал. Офицер, ругаясь, сунул револьвер в кобуру, вскочил на коня и поскакал прочь. Харченко за ним. На окраине уже стреляли красные. Я притаился в канаве под мосточком. Другие белые солдаты и офицеры тоже вскакивали на коней и мчались к Варшавской дороге.

Стрельба становилась всё громче. Уже слышно было, как воют, пролетая, пули. Мне стало очень страшно, я заплакал и, не вылезая из канавы, стал кричать изо всех сил:

- Учитель, слезайте, слезайте - в вас пуля попадёт!

- Нет! - закричал он не оглядываясь. - Они же видят, что я около красного знамени! - И он замахал рукой, призывая тех, кого ещё не видел.

А над его головой, освещая узкое красное знамя и буквы: «Все честные люди, идите сражаться под это славное боевое знамя!» - сверкало горячее июльское солнце - первый помощник моего учителя, живописца вывесок Ефима Зака.

 
(Окончание будет напечатано в «Литературных прибавлениях к «Контрольному листку» 29 августа 2015 года)
 
Поиск
Календарь
«  Июль 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Издательство «Контрольный листок» © 2017 Бесплатный хостинг uCoz